Неточные совпадения
Третьего дня, за обедом, я не знал, куда
смотреть, хоть
под стол залезть, когда началось терзание репутаций отсутствующих: «Тот глуп, этот низок, другой вор, третий смешон» — настоящая травля!
Чертопханов снова обратился к Вензору и положил ему кусок хлеба на нос. Я
посмотрел кругом. В комнате, кроме раздвижного покоробленного
стола на тринадцати ножках неровной длины да четырех продавленных соломенных стульев, не было никакой мебели; давным-давно выбеленные стены, с синими пятнами в виде звезд, во многих местах облупились; между окнами висело разбитое и тусклое зеркальце в огромной раме
под красное дерево. По углам стояли чубуки да ружья; с потолка спускались толстые и черные нити паутин.
Она величественно отошла в угол комнаты, украшенный множеством икон и тремя лампадами, села к
столу, на нем буйно кипел самовар, исходя обильным паром, блестела посуда, комнату наполнял запах лампадного масла, сдобного теста и меда. Самгин с удовольствием присел к
столу, обнял ладонями горячий стакан чая. Со стены, сквозь запотевшее стекло, на него
смотрело лицо бородатого царя Александра Третьего, а
под ним картинка: овечье стадо пасет благообразный Христос, с длинной палкой в руке.
К этой неприятной для него задаче он приступил у нее на дому, в ее маленькой уютной комнате. Осенний вечер сумрачно
смотрел в окна с улицы и в дверь с террасы; в саду,
под красноватым небом, неподвижно стояли деревья, уже раскрашенные утренними заморозками. На
столе, как всегда, кипел самовар, — Марина, в капоте в кружевах, готовя чай, говорила, тоже как всегда, — спокойно, усмешливо...
В дешевом ресторане Кутузов прошел в угол, — наполненный сизой мутью, заказал водки, мяса и, прищурясь,
посмотрел на людей, сидевших
под низким, закопченным потолком необширной комнаты; трое, в однообразных позах, наклонясь над столиками, сосредоточенно ели, четвертый уже насытился и, действуя зубочисткой, пустыми глазами
смотрел на женщину, сидевшую у окна; женщина читала письмо, на
столе пред нею стоял кофейник, лежала пачка книг в ремнях.
Но Иноков, сидя в облаке дыма, прислонился виском к стеклу и
смотрел в окно. Офицер согнулся, чихнул
под стол, поправил очки, вытер нос и бороду платком и, вынув из портфеля пачку бланков, начал не торопясь писать. В этой его неторопливости, в небрежности заученных движений было что-то обидное, но и успокаивающее, как будто он считал обыск делом несерьезным.
Вошли Алина и Дуняша. У Алины лицо было все такое же окостеневшее, только еще более похудело; из-под нахмуренных бровей глаза
смотрели виновато. Дуняша принесла какие-то пакеты и, положив их на
стол, села к самовару. Алина подошла к Лютову и, гладя его редкие волосы, спросила тихо...
Лютов вынул часы и, держа их
под столом, щелкнул крышкой; Самгин тоже
посмотрел на свои часы, тут же думая, что было бы вежливей спросить о времени Лютова.
Он вошел, затворил дверь, молча
посмотрел на меня и тихо прошел в угол к тому
столу, который стоит почти
под самою лампадкой.
— Нет;
под конец он что-то по-французски только ввернул. Признаюсь, как я
посмотрел на эту выходку, так знаете, что пришло в голову: вот мы с Осипом Евсеичем будем все еще так же сидеть наперекоски у четвертого
стола, а он переедет вон туда, — он показал на директорскую.
И, молча пожав им руки, ушла, снова холодная и строгая. Мать и Николай, подойдя к окну,
смотрели, как девушка прошла по двору и скрылась
под воротами. Николай тихонько засвистал, сел за
стол и начал что-то писать.
Усталая, она замолчала, оглянулась. В грудь ей спокойно легла уверенность, что ее слова не пропадут бесполезно. Мужики
смотрели на нее, ожидая еще чего-то. Петр сложил руки на груди, прищурил глаза, и на пестром лице его дрожала улыбка. Степан, облокотясь одной рукой на
стол, весь подался вперед, вытянул шею и как бы все еще слушал. Тень лежала на лице его, и от этого оно казалось более законченным. Его жена, сидя рядом с матерью, согнулась, положив локти на колена, и
смотрела под ноги себе.
Бейгуш
смотрел на него сначала недоумело, а потом с усмешкой грустного снисхождения. На губах у него как будто шевелилось и готово уже было сорваться слово «дурак», но Василий Свитка предупредительно дотронулся до него
под столом ногою — и Бейгуш воздержался от всяких изъявлений своего мнения.
Сложив губы бантиком, а руки
под грудями, она садится за накрытый
стол, к самовару, и
смотрит на всех по очереди добрым взглядом лошадиных глаз.
Смотрит Рупышев, а
под столом сидит дьякон.
Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на
столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом с мест поднялись,
смотрим в упор и губами жуем. И в довершение всего — мужчина необыкновенный какой-то сидит: в подержанном фраке, с светлыми пуговицами, в отрепанных клетчатых штанах, в коленкоровой манишке, которая горбом выбилась из-под жилета. Глаза у него наперекоски бегают, в усах объедки балыка застряли, и капли водки, словно роса, блестят…
И левой рукою опуская карты
под стол, прежде чем
посмотреть, крестила их там.
Продолжая говорить, Верига встал и, упруго упираясь в край
стола пальцами правой руки, глядел на Передонова с тем безразлично-любезным и внимательным выражением, с которым
смотрят на толпу, произнося благосклонно-начальнические речи. Встал и Передонов и, сложа руки на животе, угрюмо
смотрел ка ковер
под хозяиновыми ногами. Верига говорил...
Черный с украшениями буфет
под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками,
смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты.
Она встала с кресла и
посмотрела на Литвинова сверху вниз, чуть улыбаясь и щурясь и обнаженною до локтя рукою отводя от лица длинный локон, на котором блистали две-три капли слез. Богатая кружевная косынка соскользнула со
стола и упала на пол,
под ноги Ирины. Она презрительно наступила на нее.
Было Благовещение. Андрей Иванович лежал на кровати,
смотрел в потолок и думал о Ляхове. За перегородкою пьяные ломовые извозчики ругались и пели песни. Александра Михайловна сидела
под окном у
стола; перед нею лежала распущенная пачка коричневых бланков, края их были смазаны клеем. Александра Михайловна брала четырехгранную деревяшку, быстро сгибала и оклеивала на ней бланк и бросала готовую пачку в корзину; по другую сторону
стола сидела Зина и тоже клеила.
И выходит, что ей не придется жить здесь барыней. Вдруг как и ничего не останется от обоих имений?.. Неужели Николай Никанорыч от этого и стал так обращаться с нею? Давит ногу
под столом, точно свою собственность, а
смотрит совсем в другую сторону… Бесприданницы ему не нужно… Он может влюбить в себя и не такую дурочку, как она.
На ломберном
столе ютилась низенькая лампочка, издавая запах керосина. Комната стояла в полутьме. Но Теркину, сидевшему рядом с Аршауловым на кушетке, лицо хозяина было отчетливо видно. Глаза вспыхивали во впадинах, впалые щеки заострились на скулах, волосы сильно седели и на неправильном черепе и в длинной бороде. Он
смотрел старообразно и весь горбился
под пледом, надетым на рабочую блузу.
Первач сидит около нее на стуле очень близко и
смотрит ей в глаза так, точно хочет выведать все ее мысли о нем. Она было хотела дать ему понять, что он не имел права протягивать к ней
под столом носок, ища ее ноги; но ведь это ей доставило удовольствие… Зачем же она будет лицемерить? И теперь она уже чувствует, что его носок опять близится… а глаза ласкают ее… Рука, все
под столом, ищет ее руки. Она не отдернула — и он пожал.
Он не слышал, что ему сказали, попятился назад и не заметил, как очутился на улице. Ненависть к фон Корену и беспокойство — все исчезло из души. Идя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно
смотрел себе
под ноги, стараясь идти по гладкому. Дома, в кабинете, он, потирая руки и угловато поводя плечами и шеей, как будто ему было тесно в пиджаке и сорочке, прошелся из угла в угол, потом зажег свечу и сел за
стол…
Артамонов ждал, что все засмеются, — тогда стало бы понятнее, но все за
столом поднялись на ноги и молча
смотрели, как лениво женщина отклеивалась, отрывалась от крышки рояля; казалось, что она только что пробудилась от сна, а
под нею — кусок ночи, сгущённый до плотности камня; это напомнило какую-то сказку.
Дудка высунул из-под
стола длинную ногу в рваном сапоге,
посмотрел на него и сказал...
Писатель сидел на широком тяжёлом табурете у большого
стола, он подогнул одну ногу
под себя и, упираясь локтем в
стол, наклонился вперёд, покручивая ус быстрым движением пальцев. Его круглая, гладко остриженная голова была освещена огнями двух свечей, глаза
смотрели зорко, серьёзно, но куда-то далеко, через Климкова.
А когда к ней приходил рыжеватый студент и пониженным голосом, почти шепотом, говорил ей что-то, она вся сжималась… становясь еще меньше,
смотрела на него робко и прятала руки за спину или
под стол. Не нравился мне этот рыжий. Очень не нравился.
Я все вспоминал, как, бывало, зайдешь в эту избу среди дня, когда она жарко натоплена и в ней стоит густой запах свежеиспеченного хлеба, — караваи хлеба лежат на
столе, покрытые белым закатником, в кошелках гогочут гуси и тикают цыплятки, а Аграфены нет, и только одна терпеливая Васёнка лежит на грязной постели
под грубым веретьем и
смотрит тихо и безропотно или вдруг скажет...
Большая зала старинного помещичьего дома, на
столе кипит самовар; висячая лампа ярко освещает накрытый ужин, дальше, по углам комнаты, почти совсем темно;
под потолком сонно гудят и жужжат стаи мух. Все окна раскрыты настежь, и теплая ночь
смотрит в них из сада, залитого лунным светом; с реки слабо доносятся женский смех и крики, плеск воды.
Не подумал и — без воли — пошёл за нею. Вот я в комнате; на стене лампа горит, в углу,
под образами, толстая старуха сидит, жуёт что-то, на
столе — самовар. Уютно, тепло. Усадила меня эта женщина за
стол; молодая, румяная она, грудь высокая. Старуха из угла
смотрит на меня и сопит. Лицо у неё большое, дряблое и словно без глаз. Неловко мне — зачем пришёл? Кто такие?
И действительно, Ильина карты бились чаще других. Он нервически раздирал
под столом проигравшую карту и дрожащими руками выбирал другую. Турбин встал с дивана и попросил грека пустить его сесть подле банкомета. Грек пересел на другое место, а граф, сев на его стул, не спуская глаз, пристально начал
смотреть на руки Лухнова.
И так жутко
посмотрела на меня, что не любовь, а ненависть, словно к врагу, прочел я в этих родных глазах. Так стало мне тоскливо и холодно, будто сижу я в самом настоящем окопе
под дождем и прямо в меня целится проклятый немец. Конечно, завтра же куплю две тысячи папирос и разложу по всем
столам, пусть не думает, что я жаден… но как она не понимает, что здесь не в жадности дело? Ах, Сашенька, Сашенька!
Часть столовой — скучный угол со старинными часами на стене. Солидный буфет и большой
стол, уходящий наполовину за пределы сцены. Широкая арка, занавешенная тёмной драпировкой, отделяет столовую от гостиной; гостиная глубже столовой, тесно заставлена старой мебелью. В правом углу горит небольшая электрическая лампа;
под нею на кушетке Вера с книгой в руках. Между стульев ходит Пётр, точно ищет чего-то. В глубине у окна Любовь, она встала коленями на стул, держится за спинку и
смотрит в окно.
Уже все спали, шелестело тяжелое дыхание, влажный кашель колебал спертый, пахучий воздух. Синяя, звездная ночь холодно
смотрела в замазанные стекла окна: звезды были обидно мелки и далеки. В углу пекарни, на стене, горела маленькая жестяная лампа, освещая полки с хлебными чашками, — чашки напоминали лысые, срубленные черепа. На ларе с тестом спал, свернувшись комом, глуховатый Никандр, из-под
стола, на котором развешивали и катали хлебы, торчала голая, желтая нога пекаря, вся в язвах.
Назаров снял картуз, шаркая по земле толстыми подошвами сапог. Яков Ильич выпрямил спину, вытянул
под столом тонкие длинные ноги и несколько секунд молча
смотрел сквозь круглые очки в лицо гостя, потом его редкие, жёлтые усы, концами вниз, дрогнули, обнажив чёрные зубы.
Там, услыхав девичьи голоса на огороде, он пробрался осторожно к задней стене, нашёл в ней щель и стал
смотреть: девки собрались в тени,
под сосной; тонкая, худощавая Наталья уже лежала на земле, вверх лицом, заложив руки за голову, Христина чистила зубы былинкой, присев на
стол и болтая голою ногой, а Сорокина, сидя на земле, опираясь затылком о край
стола, вынула левую грудь и, сморщив лицо, разглядывала тёмные пятна на ней.
Глаза, не мигая,
смотрели на ангелочка, и
под этим пристальным взглядом он становился больше и светлее, и крылышки его начинали трепетать бесшумным трепетаньем, а все окружающее — бревенчатая, покрытая копотью стена, грязный
стол, Сашка, — все это сливалось в одну ровную серую массу, без теней, без света.
Август Матвеич заметил это и тихо пожал
под столом мою руку. Я
посмотрел на его солидное и красивое лицо, и опять, по какой-то странной ассоциации идей, мне пришли на память никогда себе не изменяющие английские часы в длинном футляре с грагамовским ходом. Каждая стрелка ползет по своему назначению и отмечает часы, дни, минуты и секунды, лунное течение и «звездные зодии», а все тот же холодный и безучастный «фрон»: указать они могут всё, отметят всё — и останутся сами собою.
Тут уже поведение необыкновенного маркиза не могло не обратить на себя внимания гувернера. Теперь уже Гросс не отрываясь
смотрел во все глаза на странного кузена. А Митька от удовольствия сидеть за
столом с господами, а главным образом, от вкусного обеда, стал красен, как вареный рак, и так болтал
под столом ногами, что поминутно ударял ими по коленке то Юрика, то Маю.
Дядин (повязывая на шею салфетку). А какое у вас превосходное хозяйство, Юлия Степановна! Еду ли я по вашему полю, гуляю ли
под тенью вашего сада,
смотрю ли на этот
стол, всюду вижу могучую власть вашей волшебной ручки. За ваше здоровье!
Комната вся была оклеена сборными обоями: несколько полосок французских атласных, несколько хороших русских и, наконец, несколько дешевеньких; штукатурный потолок был весь расписан букетами, так что глазам было больно
смотреть на него; в переднем углу стояла красного дерева киота с образами и
стол, на котором были нарисованы тарелки, а на них — разрезанные фрукты, а около — серебряные ножи и вилки; лавок не было, их заменяли деревянные стулья, выкрашенные как будто бы
под орех.